ВЛАДИМИР КИРИЛИН: «ГУЛЬКА, ХУДОЖНИК И НЕЗНАЙКА» (рассказ написан по реальным событиям)

За окном шумели судьбоносные, героические, переломные 80-е. Годы неторопливого, утомительного «застоя» сменились суетливой «перестройкой». Весь советский народ тужился из последних сил, чтобы сделать решающий, отчаянный бросок к «светлому будущему», которое, по уверениям Партии, должно было вот-вот наступить, но почему-то, 70 лет никак не наступало. Заводы изо дня в день уныло производили никому не нужную продукцию для «закромов родины», зэки вкалывали в бесчисленных лагерях, цеховики втихаря делали свой первый трудовой миллион, а работники культуры пели алилуйу Великой Партии Трудящихся.

Кажется, в апреле 1985-го по телевизору прозвучали пламенные речи о борьбе с алкоголизмом и тунеядством, а народ недоумённо пожимал плечами и продолжал делать то, что только и умел, что делали сотни поколений далёких предков – пить и воровать.

В кинотеатрах шли редкие импортные фильмы с Челентано и Жаном Марэ, а вся женская половина необъятной страны озаботилась судьбой блистательной французской проститутки Анжелики. Подсмотреть, как там живёт «заграница» можно было только по телевизору в передаче «Клуб кинопутешествий», или в репортажах политических обозревателей Зорина и Боровика, каждый из которых начинался словами: «Америка – страна контрастов…»; или «Бразилия – страна контрастов…»; или  «Австралия – страна контрастов»… Казалось, что именно «контрастность» составляет главную отличительную черту всего остального мира за железной перегородкой.

Одним из немногих островков относительной свободы в городе была так называемая «балка» – диковатое и весёлое сборище торговцев импортными грампластинками. Вечно преследуемые КГБ и милицией за распространение буржуазной идеологической заразы и спекуляцию, возле центрального фонтана слонялись стильные молодые парни с яркими кульками, или дипломатами. В них находились настоящие сокровища в виде запакованных в целофан импортных дисков! Именно «с балки» мы – лабухи, получали своё первое музыкальное образование. именно оттуда в нашу душу проникали настоящие, действительно вечные ценности: «Дип Пёпл», «Цепелин», «Юрайа Хип», «Кисс» и многие, многие другие…

Великие музыканты знаменитых рок-групп, которые сформировали эстетику нашего поколения, стали в то время для нас не просто кумирами. А даже как бы полу-реальными существами, и жили в том запредельном мире, в котором никогда не сможем побывать. До них нельзя дотронуться, их нельзя увидеть, кроме как на обложке дисков, или заграничных журналов. Они просто БЫЛИ и всё! Нам вполне хватало их музыки. Впрочем, наши ежедневные заботы, по большей части, касались вещей более реальных и прозаических.

Ребята, крутившиеся на городской Балке, удачно совмещали удовлетворение своих прогрессивных музыкальных вкусов со вполне прибыльным бизнесом.

В пёстрой толпе «балочников» не спеша прогуливались Художник и Гулька. Часто они приходили туда с пустыми руками – пошататься по балке, на людей посмотреть и себя показать. Художник и Гулька были большими акулами этого бизнеса и работали только по-крупному. Сначала они проводили то, что сейчас называют маркетингом, или исследованием рынка. Чего только не было на этом ярком музыкальном базаре! Неунывающие «Deep Purple» и андеграундные «Pavlovs Dog», неловленный Zappa и экзотический «Edgar Broughton Bend», попсовый Fausto Papetti и модные «Scorpions», слащавые «Bee Gees», беспроигрышные «Pink Floyd» и «Yes»… Ну, и конечно же, группа, пользующаяся в городе постоянным спросом – нестареющие «Urian Heep». Вот с ней-то у Гульки и Художника возникли небольшие проблемы.

Вернее, с группой как раз всё было в порядке, а проблема касалась будущей партии пластинок «Urian Heep» из Югославии, которую два меломана должны вскоре получить и реализовать на Балке. В то время, единственным открытым каналом через «железный занавес» была, как не странно, советская почтовая служба. Бизнесмены от музыки отсылали по почте безобидную посылку, доверху набитую украинскими вышиванками, матрёшками, рушниками и командирскими часами на 17-ти искусственных рубинах. А в обратную сторону, от надёжного резидента, мчалась толстая бандероль, облепленная импортными штемпелями и разноцветными наклейками, в ярком карнавале которых почти терялся серенький штемпель «почта СССР». Бандероль содержала несколько десятков долгожданных грампластинок, реализация которых давала коммерсантам чистую прибыль, часто в несколько раз перекрывающую высшее по тем временам экономическое мерило – «генеральскую зарплату».

Сидя в мастерской Художника, Гулька сосредоточено шевелил полными губами над письмом из Югославии. На столе стояла начатая бутылка водки. Хорватский диалект давался приятелям довольно просто – слова, сильно напоминающие українську мову, были написаны латиницей, и смысл текста был идеально прозрачным.

 – «Ну, чувак, это же просто класс!» – Гулька удовлетворённо откинулся на спинку дивана. Они готовы выслать нам 50 бундесовых альбомов «Urian Heep», или 100 аналогичных юговских дисков. «По-моему, неплохой гешефт, а?» – потёр он пухлые ладошки и взял налитый Художником стакан.

– «Класс! Часть, конечно, стырят на почте, но, если даже дойдёт половина, всё равно будем при бабках», – Художник разделял радость товарища и предчувствовал крупный навар.

Коммерсанты выпили водки и стали аппетитно закусывать хлебом с кабачковой икрой. Круглое лицо Гульки раскраснелось от удовольствия и стало ещё круглее, а мефистофельский профиль Художника, напротив, заострился до неприличия и стал похож на физиономию Буратино, пытающегося достать носом до подбородка.

– «Я только не совсем понял, что им нужно отослать. Тут написано, что они хотели бы получить от нас какие-то «фармерки». Да ещё желательно в комплекте: «фармерку» плюс «фармерки» в количестве 10 штук».

– «А что такое «фармерки», или «фармерка»?» – добродушно спросил Художник,

сосредоточенно вытирая капельку кабачковой икры с длинного носа.

Гулька перестал жевать и уставился на друга:

– «Ты же говорил, что знаешь югославский язык. А я ещё спросил, – чего ж ты сам не читаешь? А ты тогда сказал, что хочешь меня проверить…».

– «Да что тут знать!» – возмутился Художник. Я тебе сейчас всё письмо без словаря переведу!

– «Не-е-е-т, чувак, ты конечно всё переведёшь, особенно после того, как я его три раза вслух прочитал. Но что такое эти проклятые «фармерки»?

– «Да не знаю я никаких фармерок-хуерок!» – возмутился Художник. – «Нет такого слова, понимаешь? Нет такого слова в хорватском языке. И в сербском языке нет! И в монгольском нет, и даже во вьетнамском!».

– «А-а-а, так ты ещё и вьетнамский знаешь…» – задумчиво прогундосил Гулька, уже смекнувший, что на пути их сделки выросло неожиданное препятствие.

В ход пошли все найденные словари иностранных языков, снятые с книжных полок в мастерской Художника. Однако, в тот вечер «загадка века» осталась неразгаданной. Особенно долго друзья задержались на самоучителе иврита, чему способствовала взятая в магазине вторая бутылка водки. Художник долго пытался произнести похожую на заклинание фразу: «Ани царих льхазмин т’руфа, глулот, авака, машке-т’руфа ве типот». И хотя ничего похожего на искомое слово в ней не содержалось, оба полиглота удовлетворённо обнаружили, что окажись они каким-то чудом в тель-авивской аптеке, то смогут объяснить продавцу на иврите, что им: «… нужно заказать лекарство, пилюли, порошки, микстуру и капли».

Последним на стол лёг Карманный словарь атеиста. К сожалению, наиболее близкими к загадочным «фармеркам» оказались слова «фетишизм» и «фидеизм». Особенно приятно было узнать, что «фидеизм – есть утончённая форма идеализма, которая используется для ухищрённой защиты поповщины». Оба приятеля согласились с ленинским определением. На том и порешили, договорившись назавтра проконсультироваться у каких ни будь специалистов.

Но, ни завтра, ни послезавтра тайна загадочных «фармерок» так и не была раскрыта. Ситуация начинала напоминать известную историю, описанную Станиславом Лемом. Разница была в том, что лемовские «сипульки» будоражили всего лишь любопытство главного героя, а нашим друзьям предстояло в кратчайшие сроки отослать ответ своим югославским партнёрам. Иначе «сделка века» могла не состояться.

После долгих сомнений и споров письмо было отправлено. В нём Гулька и Художник самоуверенно убеждали югославских товарищей, что располагают практически неограниченным запасом «сипулек»…, то есть «ФАРМЕРОК» и готовы совершить сделку в кратчайшие сроки. По их словам выходило, что количество «фармерок», имеющихся в их распоряжении, едва ли не превосходит весь стратегический запас Советского Союза в этой области промышленности («и сельского хозяйства» – на всякий случай приписали они).

Засомневавшегося Гульку, который, старательно высунув язык писал ответ, подбадривал слегка выпивший Художник:

– «Да ты пиши, пиши! Что мы каких-то там «фармерок» не достанем? Весь город перевернём, а достанем!»

– «Достать-то может быть достанем, вот только узнать бы, что это такое?» – возражал Гулька.

Когда письмо было отправлено, друзья попробовали совершить решающий мозговой штурм и вырвать у мироздания одну из его величайших тайн. Предположение Гульки, что слово «фармерки» находится в родстве со словами: недомерки, водомерки и посудомойки, было отвергнуто, как несостоятельное.

– «Скорее уж это что-то близкое к фанеркам и фланелькам», – заявил Художник. – «Мне, например, слышится в этом слове что-то «деревообрабатывающее».

– «Правильно, правильно, у них ведь там лесов мало, вот они и просят присылать им фанеру», – мрачно пошутил товарищ. В эту фанеру они упакуют наш «Urian Heep» и вышлют с доплатой.

Получалась какая-то ерунда – слово «фармерки» просто не поддавалось расшифровке. Художник и Гулька считали себя большими специалистами в иностранных языках, хотя, сказать по правде, оба почерпнули своё образование в основном из переводов со словарём английских названий альбомов любимых рок-групп. Приятели морщили лбы и пыхтели над загадочным словом уже несколько дней.

Ближе к вечеру на пороге мастерской появился Незнайка. В отличие от Гульки и Художника, которые получили свои прозвища: один от собственной фамилии (Гулько), а другой по роду занятий, незнайкина кличка связана с его чертой характера и любимым выражением. В критические моменты и в минуты наивысшего душевного подъёма он артистично всплескивал руками и, оглядывая всех вокруг выпученными глазами, восклицал: «Ну я не знаю!!!». Эта фраза была у Незнайки наивысшим проявлением восторга, возмущения, или удивления.

Незнайка так же участвовал в балочном бизнесе, но специализировался в основном на дорогих комплектах «все альбомы «The Beatles» в одной коробке», уходивших по баснословной цене 900 рублей, а также по группам для гурманов, типа «Wether Riport».

Гулька и Художник попытались ненавязчиво выпытать у Незнайки тайну «главного слова». Художник небрежно показал ему письмо югославского резидента и, как бы невзначай, спросил, что Незнайка думает об их предстоящей сделке. Пока он, медленно шевеля губами, читал письмо, друзья хитро переглядывались, предчувствуя приближение разгадки. Гулька заёрзал от нетерпения на диване, а Художник даже привстал над табуретом и стал зачем-то суетливо переставлять на столе стаканы, словно играл в шашки.

Отложив в сторону листок на хорватском, Незнайка прикинул в уме какие-то цифры и сказал: – «А что, нормальная операция. Получается, что фармерки уходят за 200 рублей, но, если хотите, могу у вас по 250 все забрать…».

После долгой паузы, во время которой Незнайка смущённо заулыбался, так как не понял реакции на своё (как ему показалось, выгодное предложение), два друга внезапно поскучнели и одновременно плюхнулись на свои места.

– «Знаешь, Незнайка, ты, наверное, иди, потому что нам скоро по делам отваливать надо. И вообще, – давай завтра поговорим». Художник стал подталкивать растерянного приятеля к дверям.

– А что я такого сказал?» – заупрямился тот. – «Вам больше никто не даст», – он с возмущением распахнул двери. – «Ну и чёрт с вами, сами потом прибежите! Только я тогда уже по 200 не возьму!».

Остаток вечера был испорчен, и из освещённого окна на втором этаже старенького особняка, где располагалась мастерская Художника, до полуночи разносились завывания элитарного, но ужасно пессимистичного Питера Хеммела, заунывно певшего о своём вандерграф-генераторе. Гулька и Художник решили напиться, что и было проделано в кратчайшие сроки. Через несколько дней им предстояло купить, а потом отослать в Югославию первую партию «фармерок».

Короткая справка: фармерка (от англ. «farm» – ферма), так в Югославии называют джинсовую куртку. Соответственно, фармерки – джинсы. Говоря «фармерки», югославские коммерсанты подразумевают джинсы исключительно 3-х ведущих фирм: «Lee Cooper», «Levis», «Wrengler».

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *