Интервью записывали 2 года назад и 2 дня. Всё очень спонтанно. В киношколе нужно снять документальный портрет. 5-минутный очерк о значимой личности через действия в кадре. Не долго думая, договорился с Сашей Чернецким и оператором Тимофеем Ивановым. Буквально за сутки до съёмок Саша сказал, что ему написала дочь Геннадия Львовича — профессора хирургии, который сделал те самые операции с установкой тазобедренных протезов, фактически спасшие жизнь Чернецкому в 1991-м. Валентина Плоткина проездом была в Петербурге и вообще думая, решил — эту встречу нужно снимать.
Я написал Валентине Геннадьевне. Волновались все. В том числе и я, что не успел встретиться с профессором Плоткиным при жизни. Валентина не согласилась. А на утро написала, что передумала. Мы встретились во дворе у Чернецких, записали с ней вводную часть интервью. В фильм вошли кадры их первой встречи с Сашей. Мы включили камеру и ушли на прогулку с оператором. Многое из этого оставили для семейных архивов и воспоминаний.
Договорились с Валентиной и её супругом Евгением встретиться через 3 дня на Новой Голландии, в «Skuratov», и записали дополнительное интервью для книги. Здесь не только про отца и хирургию, но и про музыку, семейную жизнь и желание продолжать то, без чего трудно представить себя каждому, кто уязвим любовью.
Мой документальный портрет о Чернецком и его встрече с Валентиной в итоге взял второе место по внутреннему голосованию киношколы им. С.Ф. Бондарчука с разрывом в один голос. Один из экспертов механически прицепился к тому, что у меня не один главный герой и он не понял, почему выбрал Сашу как героя. Но я получил дюжину личных сообщений от зрителей с искренностью и иногда слезами. Это ответ на все вопросы про настоящее, что есть в каждом из нас. Спасибо всем.
Из интервью Валентины Плоткиной и Евгения Горбова для книги «Жизнь стоит того…»:
А.Б. – Александр Бессмертный
В.П. – Валентина Плоткина
Е.Г. – Евгений Горбов
В.П.: Отец всегда был очень щедрым человеком. То есть, и на эмоции он был щедрым, и всегда в наш дом двери были открыты для всех, в первую очередь для своих детей. Я в семье младшая, есть ещё родной старший брат. То есть всегда помочь семье, помочь друзьям семьи — это для него святое. Всегда ценил дружеские и семейные посиделки, был душой компании, но при этом очень строгим. То есть, профилонить учёбу, не сделать домашнее задание в школьные годы, в университете, не дай бог «зачёт на четвёрку» — выговоры были знатные.
А.Б.: Геннадий Львович преподавал?
В.П.: Да. Когда маленькая была, преподавал в двух университетах: в Большом и Первый мед, так называемый, ПСПбГМУ им. акад. И. П. Павлова. Собственно, я выпускница этого университета. Когда стала постарше, он оставался профессором на кафедре Первого меда и до 2012-го заведовал травматологическим отделением в больнице Святого Георгия. То есть, больница Святого Георгия — клиническая база, соответственно, студенты, ординаторы там были всегда.
А.Б.: Геннадий Львович отличался на работе и в быту?
В.П.: Я бы больше сказала, это два разных человека, потому что на работе, когда работала в этой же больнице студенткой-медсестрой, только в другом отделении, мы пересекались. Со студентами слышала его общение и по телефону. И, также, когда училась в университете, пару раз попадала на семинары. Он был очень требовательным и по воспоминаниям его учеников (со мной много кто поделился воспоминаниями тогда, в июне 2017-го), его боялись именно по его строгости, по его требовательности. При этом, во внерабочее время он тот, кого принято называть «рубахой-парень». Мы дружили семьями со многими докторами. Были те, кто его ещё знал по учёбе в Оренбурге. То есть также семьями дружили, и совершенно другой человек: более открытый, расслабленный. Мне кажется, что в университете, что на работе, очень сказывалась большая ответственность. Потому что как у заведующего, как у профессора кафедры, всё-таки ответственность колоссальная.
А.Б.: Обсуждал ли он с вами какие-то случаи?
В.П.: Редко, очень редко. Более-менее такие разговоры пошли, когда училась на старших курсах. Дома он не любил про работу разговаривать, но при этом в свободное время часто бывал ею занят. Часто он спокойно сидел у камина на даче с ноутбуком и писал свои статьи, какие-то работы, помогал людям с диссертациями. Но пока сама не начала спрашивать, он и не рассказывал. Почаще такие беседы начали происходить после четвёртого курса, когда я сама решила стать травматологом. Вначале с этой новости он, конечно, посмеялся, но клинические случаи начал рассказывать почаще.
А.Б.: У вас есть объяснение почему вы врач: неизбежность или всё-таки стечение обстоятельств?
В.П.: Не могу сказать, чтоб меня принуждали к этому. Всё решилось в девятом классе, я тогда довольно серьёзно занималась музыкой. За плечами музыкальная школа по классу домра. И когда заканчивала 9 класс, очень остро встал вопрос: либо мне заканчивать 11 класс и поступать в медицинский университет, либо заканчивать девять классов и идти сначала в музыкальное училище, а потом в консерваторию.
И вот тогда отец, скажем так, вызвал на разговор и сказал одну фразу: «Если ты захочешь, музыкой сможешь заниматься, являясь врачом. А вот из музыканта переучиться на врача ты уже не сможешь. Подумай, что ты хочешь». Я выбрала медицину. Именно принуждения не было, как, собственно, и какого-то, скажем так, блата при поступлении. Поступала в университет и потом училась я всегда на общих основаниях. Это было его, ну, не сказать, что условие, пожалуй, больше жизненное кредо. Потому что жутко переживала при поступлении (уже по балльной системе поступали), на первую волну мне баллов не хватило. Поступила во вторую волну, когда проходные баллы снизили. Он тогда сказал: «Я своё имя, свою фамилию сделал сам. Ты если хочешь, делай сама. Подскажу какие пути выбрать, но делать за тебя не буду».
А.Б.: Этот выбор профессии символизирует для вас желание повторить путь отца в профессии?
В.П.: Нет, там получился больше вопрос именно интереса. 4 курс. Уже старшие курсы, начинаются клинические специальности. И у нас почти всегда была возможность, в зависимости от цикла со своим преподавателем остаться на дежурство. Либо через преподавателя договориться с дежурными врачами посмотреть работу отделения изнутри. А на 4 курсе я вообще грезила акушерством и гинекологией.
То есть, именно давления — «иди там только в травматологию или только в анестезиологию, реанимацию» (моя мама — анестезиолог-реаниматолог), такого не было. Я действительно дежурила с разными докторами на разных кафедрах сама. На тот момент уже не один год работала в отделении реанимации как медсестра-анестезист. И в том числе на четвёртом курсе попала на дежурство в травматологию и поняла, что нет, вот это моё.
Хотя в детстве, в подростковые годы часто бывала у папы в отделении и как пациент негласный, и как просто наблюдатель. Хоть больница и взрослая. Поэтому часто меня папины доктора латали, подлечивали. Я человек травмоопасный. Мы оба с братом такие аварийные ребята. И в металлоконструкциях копалась всевозможных. Сколько раз было: сидишь, ничего не делаешь? Ну тогда держи ключи, раскручивай аппарат Илизарова. Но давления как такового в выборе специальности точно не было. Просто в какой-то пришло понимание, чем именно хочу в своей жизни заниматься. Отцу об этом сказала только после летней сессии в конце июня 2014-го. У нас была маленькая именно наша с ним традиция, когда сдавала летнюю сессию. Отец постоянно жил за городом, особенно после 2005-го, после операции. И я сразу после последнего экзамена приезжала к нему на дачу. И мы с ним вдвоём сессию обсуждали, преподавателей. И вот приехала, всё, как всегда. Заварили чай. Говорю: «Пап, я определилась со специальностью». Он приосанился весь: «Ну что, куда? В акушерство?» Я говорю: «Нет, пап, в травматологию». Успокоиться не мог минут 20. Так смеялся. И вот тогда уже активно мне начал литературу отдавать. Но про работу не любил распространяться дома, даже когда с докторами на посиделках междусобойчиках, они работу всегда оставляли за порогом.
А.Б.: Как вы узнали об Александре Чернецком?
В.П.: Ой, тоже, пожалуй, случайности не случайны. Это в июне 2024-го случилось. А в июне… Ну, мне всегда морально плохо в июне, начиная с 2017-го. Я как раз была в тот день ассистентом на протезе тазобедренного. Тем более, мы ещё ревизионное протезирование делали, как Саше Чернецкому в 1991-м. Я вспомнила очень трогательный пост в ВКонтакте Саши Кельнера, который он написал тогда 1 июня 2017-го. И накрыло меня немножечко ностальгией. Решила найти его страницу и перечитать этот пост, вот эту вот память. Листать с 2024 до 2017-го всё-таки очень долго, а время ограничено. Воспользовалась поиском именно по папиной фамилии. И там же, в процессе этого поиска вылезла статья — интервью с Кельнером. В течение дня начала как-то пытаться этот клубочек немножечко распутать. Маме позвонила, которая рассказала, что она знала про это, но тоже особо не распространялась. Полдня мучилась написать или не написать Саше Чернецкому. Не выдержала и написала. И дальше вы уже, в принципе, сами знаете, как всё оно закрутилось. А всё началось просто с ностальгии.
А.Б.: Задал этот вопрос сегодня Саше и вас спрашиваю: «А вы волнуетесь сейчас?»
В.П.: Да. Даже не знаю, как это в слова-то облечь. Хоть и прошло уже 7 лет. Любые воспоминания об отце, они всё равно для меня эмоционально сложные. Вроде, как и семья говорит, и его коллеги, что по характеру очень на него похожа. Эмоциональность на людях очень сильно не люблю, как и он, но мне всегда как сказать, наверное, больно вспоминать, что он столько всего за свою всё-таки некороткую жизнь успел сделать. Столько людей с ним связано. Кто с благодарностью его вспоминает, кто-то, может быть, и не очень, ну, это, в принципе, их уже проблемы. И услышать вживую воспоминания тех, кто его помнил именно в роли врача, заведующего, а не в роли папы, для меня это, пожалуй, волнительно, но, в то же время важно.
А.Б.: Есть ли главные вопросы к Александру Чернецкому, которые для вас лично остаются за скобками и при этом самое важные как для человека?
В.П.: Если именно с медицинской точки зрения, пожалуй, нет. Повторюсь, сама в этом варюсь. Да, я не протезист, выбрала немножко другую стезю, другую нишу травматологии. Но всё-таки знаниями определёнными обладаю. Мне именно важно больше каким именно Саша его помнит. Как врача, вот на обходах, как он себя вёл, как себя позиционировал на тех же обходах, на тех же беседах, на тех же консультациях, которые были после. Каким он его помнит?
А.Б.: Насколько вообще музыка вам близка по жизни. Помогала ли она вам, или вы к ней равнодушны?
В.П.: Она большое на самом деле влияние оказала, потому что у нас очень много процессов в жизни: путешествия, бытовая работа — всё под музыку. Иногда саундтрек прям подбирается. Например, сижу вечерами, пишу документацию на работе, задерживаюсь. Выбираю мягенький спокойненький инструментал. В дороге — солянка сборная играет: и фолк, и рок, и инструментал, всё вместе. Бывает, что какие-то группы целенаправленно слушаем. Если зацепило, начинаем больше эту группу изучать.
А.Б.: Жанры имели значение с юности или с детства?
В.П.: В разные периоды жизни это всё менялось. Разное слушаю.
А.Б.: 2007-2009 – время угасания всех субкультур: панков, готов и др.
В.П.: Как раз это застала, и сама была больше панком. Именно оттуда пошло знакомство с русским роком от истоков рока. С метал-музыкой больше. Например, в симфоник-метал всегда тянуло. В какой-то момент ушла в классическую музыку, Петра Ильича Чайковского и иже с ним. Потом, одно время, был чисто фолк, и самым ярким для меня представителем была «Мельница».
Е.Г.: Сейчас принцип: «понравилось – не понравилось» и какой жанр – без разницы. Вот только к RAP по-прежнему равнодушен. Рок начал слушать довольно рано. У меня есть двоюродная сестра. Мы часто собирались с семьями у бабушки. В отдельной комнате слушали музыку, первые рок-кассеты. Тогда у двоюродной сестры были кассеты «Король и Шут». Наверное, лет с 8-9, слушал «Король и Шут». Кассеты «Красная плесень» покупали (куда без неё). А так, менялось тоже значительно. В том числе, и RAP слушал. Шансон особо не любил. Сейчас, в основном, фолк, рок, и что-то такое.
А.Б.: Музыка сделала вас ближе?
Е.Г.: Ну, схожие интересы в музыке есть. В этом плане, что по интересам, что по музыке. Не могу сказать, что там какое-то вольное или невольное переиначивание. Нет, это из серии: «Ой, смотри, какая интересная группа! Послушаем?» Послушали: «Не! Фигня!». И ладно. Или, наоборот: «О! Круто! Замечательно! Интересно!» Вот у нас в плейлист такие группы и попадают.
С какими-то группами, особенно в жанре фолк, меня Женя познакомил. До этого про них ничего не слышала. С какими-то я его. В этом плане, разницы вообще нет: чей телефон подключён к блютуз в машине.
А.Б.: Когда шли на встречу с Александром Чернецким, у вас какое-то было представление о том, что это за музыка? Насколько вы с ней знакомы?
В.П.: Знаю его музыку, плюс несколько раз на фестивале «Окна открой!» слышала «Разных Людей». Честно сказать, она для меня интересная. Но вот так, чтоб целенаправленно, сейчас такого уже нет с группами и музыкой в целом. Ностальгия накроет, могу альбом «Кино» какой-нибудь полностью переслушать, или «Король и Шут». Потому что, кстати, на альбоме какие-то моменты из юности, с подростковым периодом связаны.
А.Б.: А было понимание, что это за музыка? То есть, первое впечатление или последующее впечатление, которое получали на том же фестивале?
В.П.: Когда видела группу «Разные Люди» на фестивалях, собственно, изначально шла туда ради других групп. Это было из серии «интересное звучание, звучит круто». Честно, у меня очень отвратительная память на названия и имена. Потом не могла найти что конкретно за группа играла. Это ещё времена, когда интернет был раз в неделю. Если имеется в виду какое-то негативное или непринятие — однозначно, нет. Для меня это интересная музыка.
А.Б.: Женя, а вы знакомы с группой?
Е.Г.: Никогда не слушал и даже не слышал. Может из-за того, что довольно отдалённый город у нас. Не всё доходило. Особенно до времён интернета как такового. А когда он появился, никогда не натыкался на них.
А.Б.: Валентина, может отец что-то рассказывал вам про этого пациента?
В.П.: Для меня это было таким удивлением, шоком, если честно. Знала про такие моменты. Как уже упоминала, отец нечасто распространялся про работу, про своих пациентов. Какие-то интересные клинические случаи для будущего травматолога мог рассказать, но обезличенно. Проще было мне статью дать.
Из знакомств папиных докторов с рок-музыкантами, пожалуй, только один случай могу припомнить. Когда онкологией заболел большой друг семьи врач Александр Петров, все, кто его знал и уважал собирали средства на лечение. А как раз пошла эта эпоха онлайн-концертов из-за COVID-19. Знаю, Сурганова проводила благотворительные концерты на сбор средств именно Александру Петрову.
А.Б.: Расскажите больше об Александре Петрове. У многих это имя в большей степени ассоциируется с именем актёра.
В.П.: Ой, нет-нет! Как мы всегда в семье говорили, у отца было несколько поколений учеников. Кто-то оставался работать с ним, кто-то уходил в другие больницы или уезжал в другие города и страны. Александр Петров — один из первого поколения папиных учеников. Они работали вместе где-то с конца 80-х — начало 90-х. Во-первых, это крепкие друзья. Петров немножко помладше папы, но как-то никогда на них это не влияло. На работе, конечно, было отношение учитель-ученик, как начальник и подчинённый. Вне работы — тёплые друзья. Также он в своих кругах весьма именитый ортопед-травматолог, хотя в научную деятельность никогда особо не стремился. Вот он прям клиницист. Всегда руки заняты в операционной. К актёрскому ремеслу не имеет ни малейшего отношения. И актёр Александр Петров, полагаю, раза в два его младше.
А.Б.: Как сложилась судьба этого человека? Почему говорите, что он был?
В.П.: К сожалению, в 2021-м его не стало. До 2012-го отец ещё заведовал отделением, и в больнице Петров — полностью папина «правая рука». В любом отделении есть такой человек. После 2012-го Петров стал заведующим до 2016-го. Потом перешёл больше в частную структуру работать и остался, по сути, как консультант в больнице Святого Георгия. Про его болезнь узнала только в 2020-м, когда начали это выносить на общественность. Почему хорошо помню, сидела на карантине в Тобольске. Что ещё делать? Интернет. Узнала об этом там. Долго отслеживали хотя бы дистанционно его судьбу, но, к сожалению, он нас покинул. Очень агрессивная форма рака. Собственно, поэтому в Израиле и лечился. Тот вид рака требовал экспериментальной терапии. Это была такая соломинка для нас всех. К сожалению, соломинка не удержала. Он был частым и очень желанным гостем в нашей семье.
А.Б.: Насколько понимаю, приходя к отцу на работу, вы наблюдали среду, в которой он работал? Среду, которую он фактически организовал вокруг себя.
В.П.: Наблюдала это не совсем изнутри. Потому что, когда прям дневала и ночевала у папы в больнице, была совсем ребёнком. На самом деле, если честно, это очень забавная история. Я тогда вообще ещё детсадовская была. Садик на карантине, мама на учёбе первую половину дня, брат в школе. У нас не было с кем оставить 5-летнего ребёнка. Папа брал на работу.
Когда разбирала папин кабинет, когда он ушёл из заведования, мы вещи оттуда возили. Нашла шутливый график дежурств. Был график дежурств по больнице ночной, а был и график дежурств — кто смотрит за мной мелкой. Тогда, естественно, мне подкидывали раскраски, книжки. Благо, читать уже умела. Присматривали, чтобы не зашла куда не надо.
В старшей школе (училась в медицинской гимназии) это была больше медсестринская работа. Но никаких докторов мы особо не видели. В выходные приходили только два дежурных врача отделения на больницу. Работали больше с медсестрами, помогали им с пациентами. Когда пошла работать в эту больницу во время обучения в университете, специально пошла медсестрой в реанимацию. Чтобы из-за фамилии не было какого-то особого отношения. В реанимации видела этих пациентов в другом качестве. Опять-таки в отделение спускалась не часто, именно чтобы совсем изнутри видеть работу.
Хотя, у папы в кабинете частенько бывала, после школы, после университета. Спокойно можно было зайти. Его кабинет состоял из 2-х частей. Одна (основная), где пациентов принимал и где планёрки проводил. А вторая (маленькая комнатушка) — для отдыха. И меня обычно туда: «Иди к паре готовься, не мешай».
А.Б.: Какая атмосфера царила в кабинете отца, когда все выходили оттуда?
В.П.: Тихо не было никогда, потому что всегда звонили на рабочий или мобильный. Плюс, когда папа оставался, как ему казалось, наедине с собой, забывая, что в соседней комнате сижу, у него была привычка размышлять вслух. То есть, размышления вслух были всегда, даже дома и на даче. Если о чём-то задумывался, начинал погромче озвучивать свои мысли.
Не сказать, что атмосфера была напряжённая, но, если честно, лишний раз кивнуть, шелохнуться боялась. Понимала, если отец погружался в работу, это с головой. Даже когда он уже ушёл с кафедры и с заведования отделением, всё равно не мог без этого. Такие люди, как он, угасают без работы. Вот и занимался научной работой.
Настолько иногда погружался в написание статьи или плана для кафедры… Чашку с чаем поставишь или подойдёшь что-нибудь спросить, не сразу доорёшься, потому что увлечён. Он очень увлекался работой и действительно её любил.
Он не сразу нашёл призвание. Насколько известно, в медуниверситет поступил в 27 лет. Обычно в этом возрасте, кто сразу после школы идёт, уже ординатуру заканчивает. Настолько горел своим делом, что на работе летал. Даже когда ему уже было сложно передвигаться, после второго инфаркта. Медленно, но целенаправленно шёл с тростью. Он знал, что там нужен, и что это нужно ему. К тому же, если бы человек не горел своим делом, не была бы вся стена увешана патентами и грамотами.
А.Б.: Есть как минимум два известных видео, где в кадре ваш отец. В 1991-м — видео на песню Светланы Магницкой «Лодочка», где Александр Чернецкий поднимается с койки в больнице Святого Георгия, выходит покурить, заходит к Геннадию Львовичу. И, конечно, фильм «Футбол по воскресеньям» режиссёра Алексея Яроцкого. Насколько эти кадры передают визуально то, что из себя представлял Геннадий Львович? Насколько это правдоподобно? Или в этом есть какой-то гротеск?
В.П.: Не было никакого гротеска. Честно признаюсь, «Футбол по воскресеньям» так полностью не смогла посмотреть. Но много-много раз пересмотрела и фрагменты с операцией, и вот эта встреча в кабинете. И то, и то реальность. На работе, на операциях этот суровый взгляд; чёткие, как уже сказала, немножко скупые движения. То есть он не расходовал энергию понапрасну. Это вот прямо он.
По сути, в фильме «Футбол по воскресеньям», неформальная встреча. И он действительно, был невероятно улыбчивый, смеющийся, добрый человек, который и сам с удовольствием поговорит, и также с удовольствием послушает. Понимаете, вот когда человек делает всё на 100%. Если работает, то с полной самоотдачей. Если отдыхает, общается, также с полной самоотдачей, без каких-то наигранных эмоций. А он не умел этого. Насколько помню, это вот такой правдоруб всегда. Если ты накосячил, получишь по полной со всеми нелестными эпитетами. За выражениями он не сильно скупился. Если хвалил, это всегда с распахнутой душой.
А.Б.: Жень, вопрос к вам. Есть мнения, когда женщина выбирает мужа, скорее всего, он будет чем-то похож на отца (как минимум внутренне), либо является некой противоположностью. Как на самом деле? За что вас выбрали и насколько похож?
Е.Г.: Думаю, не похож совсем. Но, как понял, меня выбрали за то, что отзывчивый, добрый, вот мне кажется так. Вот даже не знаю, за что она меня выбрала. Сам удивляюсь.
А.Б.: С женской стороны, чем похож, чем не похож?
В.П.: Чем не похож — намного мягче. Отец всегда был в этом плане пожестче. Он, конечно, улыбчивый, смеющийся и так далее, но, например, женские слёзы для отца — ад кромешный. В плане душевной щедрости, духовной распахнутости очень похожи.
И тоже есть такое, уже про папу говорила, что, если каким-то делом занимается, он весь в этом деле, увлечён и рад этим заниматься. Если отдыхает, то, действительно, в тёплой компании, где можно расслабиться среди людей, которых давно знаем, что называется, в духовном, можно даже сказать, уровне связи. Улыбки, смех на всю катушку. Вот Женя в этом плане такой же.
А.Б.: Вы говорили, что узнали об истории Чернецкого, прочитав наше интервью с Александром Кельнером. Каково вам было прочитать это всё?
В.П.: Там была просто буря эмоций. Потому что, с одной стороны, когда папы не стало, столкнулась с тем, что многие в какой-то момент начали забывать. И когда прочитала статью и увидела фото с молодым Чернецким и ещё достаточно молодым папой, там, конечно, тоска накрыла невыразимая, но при этом немного и торжество, что об отце помнят.
А.Б.: Самая по себе история, что по стечению обстоятельств, оказавшись в Харькове на конференции в НИИ ортопедии и травматологии им. Ситенко, двое молодых специалистов пришли к подъезду дома Чернецких по ул. Блюхера. Можно вообще представить, что отец был способен на какие-то спонтанные действия? Почему они вдруг поехали к этому подъезду?
В.П.: Да, он был на такое способен, и такие моменты помню. Помню его абсолютно спонтанную поездку на Крайний Север, когда знакомые из семьи сказали, что пациент с тяжёлым переломом в области тазобедренного сустава. Инструменты прооперировать есть, специалистов нет. А транспортировать нельзя, что-то за 1000 км. Он спокойно сорвался и уехал на 3 дня на Крайний Север. Это, по-моему, совсем показательно.
Когда на работе (если такое выражение допустимо) упахивался, всегда реагировал на телефонные звонки друзей семьи или соседей: «Львович, помоги!». Спокойно вставал, брал свою сумочку с перевязочным материалом и шёл. Ребята его всегда по-доброму называли, как и друзья семьи некоторые, — «Львович». Меня на работе называют «Геннадьевна». Тут большие параллели.
А.Б.: Когда приняли решение вступить в брак, так понимаю, что фамилию вы не меняли? Как вы обсуждали эту тему друг с другом и почему решили оставить фамилию по отцу? Что это для вас значит?
В.П.: Для меня, на самом деле, это очень много значит, потому что может это прозвучит чуть-чуть самонадеянно, но считаю себя отчасти продолжателем дела. Планка за папиной деятельностью, за папиной фамилией для меня стоит высокая. Опустить её для себя морального права не имею (хотя бы в память отца). Для меня важно, если всё-таки пойду в науку или продолжу чисто клиническую практику, чтобы была вот именно фамилия Плоткина. И с супругом ещё даже до подачи заявления в ЗАГС всё обговорили, он полностью понял и принял мою мотивацию. И спасибо ему огромное, что понял, что фамилия отца для меня — это важно. И что оставление мной моей фамилии никак и не меняет наши с ним отношения. Хотя для общественности долгое время была легенда, что не меняю, так как менять огромное количество документов — это ужасная бюрократическая волокита.
А.Б.: Я для себя понял, что на фоне нашего общения пару дней назад, жизнь хирурга ортопеда-травматолога очень специфическая. Даже сопоставил её с работой в психиатрии. Там специфика сумасшедшая, когда сам меняешься, профдеформация, юмор своеобразный. А про ортопедов-травматологов складывается впечатление, что они вообще ни за что не опасаются, не боятся ломаться сами, как будто изучая специфику работы на своих примерах. Насколько я ошибаюсь?
В.П.: Насчёт «не бояться», я бы не совсем согласилась. Травма — это всё-так больно. Но мы, скажем так, более спокойно к этому относимся, и даже не всегда и на больничные с переломами ходим. Но не все и не всегда.
Е.Г.: Тоже могу добавить. Лежал в больнице. Мой врач куда-то уезжал: то ли на учёбу, то ли куда-то ещё. Сломал там ногу и в итоге вернулся, по отделению ходил на костылях с загипсованной ногой, но работал. Мы спокойно к этому относимся.
А.Б.: Мне кажется, травматологи знают, что делать с переломами, что их ждёт и что предпринимать в таких случаях.
В.П.: Да, каждый врач всё-таки немножечко психолог. И по дежурствам в приёмном покое, потому что там у тебя такая-то кость сломана, надо ложиться в больницу, надо оперироваться, видишь в глазах пациентов, что у них мир рухнет. Они не знают куда бежать, за что хвататься и уже спокойно объясняешь на позитивных примерах.
На тему той же профдеформации. Мама стала свидетелем одной моей травмы — частичный открытый разрыв собственной связки надколенника. Меня собака на даче тогда с ног снесла, и я упала на нижнюю часть колена, на край бетонного блока. Кожа лопнула, связка тоже. Если честно, этого не помню, потому что в глазах потемнело тогда от боли. С её слов, я отползла на лесенку (в дом ведёт довольно большая лестница) с абсолютно бледным лицом в абсолютно чёрной одежде. Она мне рассказывает: «Ты спокойно медленно закатываешь штанину по колено (штанина насквозь мокрая, открытая большая рана), наклоняешься, края рана раздвигаешь и говоришь: о, собственная связка надколенника». И всё. Но потом, конечно, шить всё это пришлось.
А.Б.: Кому точно не подходит профессия ортопеда-травматолога?
В.П.: Впечатлительным. Ну, про боязнь крови понятно. Таким в хирургии не место. Наша специальность связана с продолжительной сильной болью. Есть специальность «абдоминальная хирургия» — заболел жёлчный, прооперировали, несколько дней поболел шовчик и всё, человек счастлив и доволен. В нашей специальности видишь тяжёлые травмы: перелом бедра, перелом костей и формирование хронического болевого синдрома. Чисто по-человечески людей, конечно, очень жаль, потому что действительно очень больно. Когда живёшь с болью 24/7, обезболивающие ненадолго помогают, здесь действительно нужно подключать психотерапию. И, слава Богу, у нас в больнице появились психологи в штате, и это очень выручает, на самом деле. У меня с ними постоянно созвоны.
У нас специальность определяет помощь. Но если будешь пропускать это через себя будучи впечатлительным, быстро выгоришь. Превратишься в какую-нибудь озлобленную сволочь или выгоришь и сам собой что-то сделаешь. Причём, самым хорошим вариантом будет, если просто уйдёшь из профессии. Чаще всего, к сожалению, случаются случаи озлобленности. Потому что в своё время слишком сильно пытался помочь. Не спорю, это не значит, что нужно быть каким-то холодным человеком постоянно. Ни в коем случае. Нужно сочувствие. Но, в здоровом смысле, слегка отстраненно. А пропускание через себя и большая эмпатия в данной ситуации только повредит и тебе, и пациенту. Как достичь золотой середины эмпатии — однозначно сказать не могу. Каждый сам для себя ищет оптимальную схему.
А.Б.: Расскажите, что на самом деле реализовал профессор Плоткин, когда поставил искусственные тазобедренные суставы Чернецкому и другим?
В.П.: Во-первых, он поверил в то, что этот метод в России в принципе возможен. Мало кто верил, что эндопротезирование в России на тот момент и в ближайшие годы как-то разовьётся. Для протезов нужны свои специальные инструменты. Нужны заводы по производству инструментов, обучить людей как это делать. Чуть-чуть, где-то ось нарушена у инструмента — всё! Протез не поставить. Он поверил, что можно научить остальных. Ради этого изучал механизмы. На самом деле, для человека врачебной специальности высшая математика, черчение — кошмар первого курса. Половина студентов не понимает, зачем это надо. Как и физика. Потом, на старших курсах, немножечко понимаешь, зачем, но знания явно не на уровне физмата. Папа сам изучал механику напряжения металлов, плавление и сопротивление металлов, чтобы понять, как работает протез. Как его сделать и правильно объяснить это инженеру, специализирующемуся на металлах. Отец читал много литературы не медицинского характера. Находила в его кабинете журналы и книги по физике, механике. Точно знаю, что филиал Российской национальной библиотеки, которая на Парке Победы, где вся такая научная больше литература, была одно время его любимым местом. Это уже со слов мамы знаю.
А.Б.: Правильно понимаю, что, делая такую сложную операцию, Геннадий Львович шёл на риск? То есть, она могла и не получиться. Это была первая или одна из первых операций, которые он провёл с установкой искусственных тазобедренных суставов?
В.П.: Нет, протезы он начал ставить где-то с 1988-89-го.
А.Б.: С Владимировм Киселёвым?
В.П.: В том числе. Это были разные изобретатели и разные материалы. У них с Киселёвым в том числе есть совместные патенты и это всегда была их совместная работа. Один оценивал конструкцию как инженер, а второй — как эта конструкция приживётся в организме. Поэтому такие операции, как у Чернецкого, в папиной карьере не первая. Но, до сих пор, по прошествии стольких лет, операция ревизионного протезирования — всегда стресс для оперирующего травматолога, потому что эти операции очень непредсказуемы. Максимально готовишься, имеешь запас инструментов и запас крови, потому что это очень кровавые непредсказуемые операции. Почти всегда что-то идёт не так.
А.Б.: И отец не делился конкретикой операции с Чернецким?
В.П.: Он вообще не рассказывал. В принципе, о таком близком знакомстве Чернецкого, Плоткина, Киселёва, узнала месяц назад.
А.Б.: Вы видели запись программы «Пусть говорят» Андрея Малахова по «Первому каналу» где Владимир Киселёв присутствовал?
В.П.: Нет, не знаю. Во-первых, первый раз слышу про такой выпуск. Принципиально не смотрю телевизор очень много лет.
А.Б.: Правильно понимаю, что установка эндопротезов входила в методологию докторской диссертации?
В.П.: У него докторская диссертация проистекала из кандидатской. То есть, это всё шло по протезированию тазобедренного сустава. Но докторскую, честно, мне нужно перечитать, потому что, когда её читала в ординатуре, для меня это было ещё слишком сложно. Я к тому, что по большей части типичные операционные процедуры не входили в материалы его исследований. Исследование было связано с первичным эндопротезированием, а типичного ревизионного не бывает никогда. Это каждый раз испытания для хирурга. Любое ревизионное эндопротезирование, особенно если это не твой протез (не тот, который ты ставил или не та система протеза, которую ставил), это всегда очень должна быть качественная серьёзная подготовка. Нужно узнать, какой протез поставили и какая система. Подготовить инструменты, если надо.
В этом плане, например, наша структура очень простая. У нас звонок в Тюмень. Ребята, есть такая система? Да, есть. Одолжите? — Одолжим. Насчёт того, как это осуществлялось в Санкт-Петербурге, честно, не знаю. Не связывалась с этим, потому что был институт скорой помощи, и у нас занимались только первичным эндопротезированием. На моей памяти, знаю, что институт Вредена.
А.Б.: Когда спрашивают, что это за болезнь, коротко объясняю, что это, когда весь опорно-двигательный аппарат становится несгибаемым монолитом. Насколько история с разрушением тазобедренных и других суставов на сегодняшний день актуальна для таких пациентов? Или это уже история 90-х?
В.П.: История очень актуальна и количество первичного эндопротезирования тазобедренных, коленных и даже плечевых суставов выросло в геометрической прогрессии. Сейчас, по сути, запротезировать можно любой сустав. Самые распространённые, конечно, тазобедренные и коленные. Отдельные центры занимаются плечевыми, голеностопными, локтевыми суставами. В 1990-е больше распространены тазобедренные протезы. Это очень активно развивается. Чтобы примерно понимали, настолько выросла потребность в протезировании: к нашей больнице относится порядка 120.000 пациентов из Тобольска. А если учитывать и районы – Тобольский, Уватский, Вагайский, Ярковский со всеми отдалёнными районами, то там, где-то на 500.000 человек. С сентября по декабрь мы поставили 150 протезов. Огромная, очень пугающая цифра, на самом деле. И пациенты молодеют. Сейчас очень многие болезни в принципе молодеют. Если раньше инфаркт в 25 лет — нонсенс и что-то из ряда вон выходящее, то сейчас, к сожалению, это «норма», как и инсульт в 30 лет. Раньше к этому отношение было: «Господи, что это такое и как так вообще случилось!». Сейчас, к сожалению, это всё чаще. И точно так же, как и молодеет артроз. Если раньше первичное эндопротезирование тазобедренного сустава — это лица от 70 лет. То есть, возраст такой уже, я бы сказала, почтенный. Сейчас люди в 50 лет приходят с абсолютно разрушенными суставами. Это связано с огромным количеством факторов. Какой-то один ключевой вообще не вывести. В этом плане, простите за выражение, очень подгадил COVID-19. Потому что, ладно переболеть самим COVIDом. Я переболела. Обоняние, например, до конца не восстановилось. И для меня это боль и кошмар. Как у человека с плохим зрением, у меня было раньше очень хорошее обоняние. А теперь его нет. Многие спустя 1,5-2 года после того, как перенесли коронавирус, приходят в молодом возрасте 35-37 лет. Недавно ставили протез человеку в 32 года, с абсолютно разрушенным коленным суставом. Всего на год старше меня. Мы когда снимок увидели, подумали, что там лет 80. Посмотрели дату рождения. И такое молниеносное развитие крайних степеней артроза, 3-4 степени, когда действительно никакое консервативное лечение не поможет, только менять сустав, чтобы человека хотя бы человека от боли избавить.
А.Б.: Насколько оперативная работа с трансплантацией сустава сочетается с таким «модным» распространённым подходом к протезированию «киборгов» (когда имплантируют конечности)?
В.П.: Нет, это всё-таки немного разные направления. Замена сустава, это когда чувствительность и сообщение сосудов сохранены. Человек может управлять своей конечностью, шевелить ногой или рукой в определённом суставе. Просто есть контрактура. Например, из-за срастания или из-за болевого синдрома человек не может двигать. Либо из-за того, что анатомический нарост мешает согнуть сустав. В плане таких протезов, как вы описали, это всё-таки больше на ампутационном пике.
А.Б.: Сочетаться это не может, да?
В.П.: Это будет не очень правильно отрезать своё. Смотрите, давайте мы так сравним. Когда протезируем сустав, вот возьмём тазобедренный (потому что больше всё-таки с ними работают), разрез 12-14 см. (это то, что снаружи), 1,5 месяца на ходунках и костылях и в дальнейшем восстановительная терапия. По сути, это один небольшой разрез. Нога своя, все структуры на месте.
А чтобы поставить экзопротез, нужно ногу полностью из сустава вычеркнуть. Это весьма травматично: риск кровопотери, риск смерти человека от кровопотери. Потому что это очень тяжело даже онкологам, когда приходится проводить такие ампутации. Это называют дезартикуляция, когда нога полностью удаляется вместе с суставом. Это крайне тяжёлая для пациентов, в первую очередь, операция, это нерационально. Поэтому подобного рода экзопротезы используются именно на ампутационных культях. Причём, не все. Есть культи, годные для протезирования, есть непригодные. Там много нюансов. Не будем вдаваться.
А.Б.: Есть ли объяснение, почему у Чернецкого так долго эти суставы работают и дают возможность стоять, передвигаться? У нас было интервью с хирургом Максимом Гончаровым, который оперировал Александра в 2003-м и 2011-м. Стоят те же суставы. Какой средний срок жизни эндопротеза? Насколько понял, меняются только металлические конструкции, которые фиксируют кость.
В.П.: Обычно суставам даём 10-15 лет. Но, дальше с каждым человеком это действительно индивидуально. Недавно меняли протез, которому 20 лет. Вот, если брать конкретно Чернецкого, он всё-таки достаточно худенький и активный. Просто Саша — тот, кто явно не будет нарушать необходимый ортопедический режим. Поэтому, в его случае, ревизионное протезирование не столь тяжёлое.
Последние 20 лет, на мой взгляд, очень качественный материал. Но в плане эндопротезов, тоже сразу говорюсь, — я не протезист, выбрала немного другую направленность ортопедии-травматологии.
А.Б.: А что вы делаете? На чём концентрируетесь в своей работе? Что я должен сделать, чтобы оказаться у вас на столе?
В.П.: Попасть в тяжёлое ДТП, упасть с высоты больше 5 метров — третий, четвёртый этаж выше. Мой рекорд — 12 этаж. Я концентрируюсь на тяжёлой сочетанной травме. Это когда у человека и кости сломаны, и внутренние органы повреждены, и в головном мозге кровоизлияние. Помимо того, что занимаюсь скелетной травмой у тяжёлых пациентов, координирую работу нейрохирургов, абдоминальных, торакальных хирургов, в зависимости от того, где ещё помимо костей, связок, сухожилий, ещё есть повреждения.
А.Б.: Что от вас зависит, в чём вы убедились, что помогает человеку иметь какой-то настрой на операцию? Есть ли в этом смысле какие-то вещи, которым научились от отца? Что он говорил и делал для пациентов, чтобы у них было позитивное настроение на операционный и восстановительный этапы?
В.П.: Что первое приходит на ум, действительно, концентрация. Конечно, многие придерживаются позиции (и часто с ними согласна), что не стоит идти на операцию, если тебя до этого кто-то очень сильно разозлил и от гнева руки трясутся, или ты очень сильно расстроен. Если есть возможность отдать эту операцию, отдай. Папа всегда умел такие эмоции задвинуть на второй план, полностью отключался от негативных или сильно положительных эмоций и полностью погружался в работу. И, действительно, выручает, потому что, например, взять уже мою специализацию. Счёт на минуты и колоссальное моральное напряжение. Тебе нужно быстро принять решение, вызвать одного, отправить второго. Морально это тяжело. Именно умение отодвинуть назад («подумаю об этом позже») и полная сосредоточенность — то, чему училась.
А.Б.: Как врач вы имеете дело с тем, что принято называть «внутренней картиной болезни». Если пациент в пессимизме или переоценивает образ жизни. Ведёт себя как будто он не был на операции, потому что спортсмен, например. Есть ли вещи, которые научились говорить конкретным пациентам, которых куда-то заносит в плане отношения к своему недугу?
В.П.: Сложно сказать однозначно. Не успела застать как папа общался с пациентами. Искала свой стиль общения уже сама. И для меня рецепт простой. Вначале чуть-чуть понаблюдай за человеком. Денёк-два, с кем-то быстрее, с кем-то дольше. Нужно понаблюдать и понять, в каком ключе с этим человеком двигаться. Потому что с кем-то нужно чуть-чуть, можно сказать, пошушукать. Кому-то нужны конкретные примеры. Я, как вся переломанная с ног до головы, и, причём, достаточно активная в этом плане, для многих живой пример. Особенно, когда дело касается реабилитации, ЛФК. Это стандартно применяю. «Видишь, с какой скоростью я бегаю?», «А у меня там-то сломано». С кем-то прям ругаться приходится. Как мамочка отчитывать. С кем-то командным тоном, особенно с военными. Те, по-моему, понимают только командный рык. То есть, действительно, с каждым человеком индивидуально.
А.Б.: А что вы поняли в этом смысле про Александра Чернецкого?
В.П.: А с ним не надо как-то по-особому подбирать специальный подход. С ним можно честно, прямо и даже с использованием медицинских терминов. Это не тот человек, которому нужно разжевывать: «туда не ходи, ты сюда ходи». На мой взгляд, это человек, которому скажешь: «это делать можно, а это нельзя» и будешь спокоен. Человек поймёт. Не нужно как-то подстраиваться.
А.Б.: По свежим впечатлениям и ощущениям от первой вашей с ним встречи. Что на этой встрече и после неё поняли? Что вы точно не знали, но что вам открылось из того, что видели, слышали?
В.П.: Есть такой стереотип, что рокеры — суровые дядьки, у которых эмоциональный диапазон небольшой. Но это именно что стереотип. У нас получилась такая вот прям семейная посиделка, на мой взгляд. Это даже не было какое-то там интервью. Просто беседа двух людей, которые друг к другу тепло сразу настроены. У нас разговор скакал от одной вещи к другой, потому что нам интересно друг с другом поговорить. А в плане моих личных впечатлений, кроме такого тёплого к нему теперь отношения, можно даже сказать немножко семейного, это восхищение. Потому что, что такое болезнь Бехтерева, по долгу службы знаю. И то, как человек столько всего перенёс, ему наверняка очень часто больно. Ему не просто передвигаться. Не просто даже вставать с кровати. А он настолько на это, кажется, не обращает внимания. Он обращает внимание на саму жизнь, а не на вот этот её аспект.
То, как быстро передвигается. Как сразу эти объятия раскрывает… А я для него, считайте, незнакомый человек. Просто носитель фамилии человека, которого он знал. И вот такое сразу тёплое приветствие. Как он шустренько всё пытался на стол накрыть. Вот эта его постоянная улыбка… Добрая, мне кажется, у него улыбка.
Восхищена его силой духа, его жизнелюбием. Действительно испытываю большое восхищение, можно сказать, теперь ещё и гордость от знакомства.
А.Б.: Женя, ваше впечатление?
Е.Г.: Самое главное впечатление, что он сильный волевой человек. Сам пройдя через не такие серьёзные травмы, понял, что довольно сложно сохранять стойкость духа, чтобы продолжать жить. Действительно, это больно, неприятно учиться ходить заново. Это вызывает уважение.
А.Б.: Так и не спросил вас чем в жизни занимаетесь, но мне интересно, что получаете и как меняетесь от взаимодействия с супругой-врачом?
В.П.: Самое главное — ради неё стараюсь быть лучше. Это вот я считаю самое главное, что она помогает мне становиться лучше, развиваться. Я хочу ради неё развиваться. Стал более открытым, наверное. Раньше более замкнутый был, чем сейчас. Меня очень сложно было вывести на разговор, с кем-то познакомиться. Где-то это очень тяжело было.
А.Б.: А вы почему хихикаете?
В.П.: В начале отношений, первые годы даже уже в семейной жизни я всё смеялась, что «у нас есть специалист по связям с общественностью». Это я. Мне положено с людьми уметь разговаривать.
А.Б.: А вы чем, Женя, занимаетесь?
Е.Г.: Я был стропальщиком, это работа под краном. После травмы перевели на лёгкий труд охранником. Сейчас отучился на повара и буду искать работу поваром.
А.Б.: Это такой стремительный переход в новую профессию?
Е.Г.: Долго раскачивающийся переход, скажем так. Потому что готовить давно люблю. Мне это нравится, в том числе и для жены, и для друзей. И я так и понял, что к этому дело идёт. Но, нет, кстати, не было такого, чтобы из серии «я всё время на работе, давай ты будешь по дому, потому что у тебя такой график».
В.П.: Прости, но расскажу эту историю. Мы ещё только встречались. А мне что же, много одинокому человеку надо? Пару сковородок разноразмерных, пара кастрюль и всё. Ну, и продукты. Как-то ехали домой и зашла у нас речь про готовку. Я готовить сама тоже люблю, но у меня времени на это мало, часто нет сил после работы. Говорит: «Можно что-нибудь приготовлю дома?». Реакция была мгновенная. Там холодильник, там сковородки, там ножи. Развлекайся! То есть, там не было из серии: «Господи, с меня наконец снимут эту обязанность». Нет, это именно позиция: человек наконец-то хоть чуть-чуть раскрылся и, скажем так, высказал пожелания. И, действительно, когда Женя готовит по новым рецептам, вижу его увлечённость этим занятием, и влезать или как-то обрубать это, во-первых, бесчеловечно, а во-вторых, он, действительно, прекрасно готовит.
А.Б.: А это было как-то предопределено, в принципе? Были предпосылки в детстве?
Е.Г.: Как такового основания не было. Видимо, пришло с возрастом. Понял, что мне просто это нравится. Мне нравится стоять у плиты, работать с продуктами, выбирать посуду домой. В подобных магазинах могу на час-два залипнуть просто.
В.П.: Причём, мы разделяемся. Я ухожу печь.
А.Б.: То есть, вы к чаю, а…
Е.Г.: Да, а я «до чая». Получается примерно так. Благо, это всё обычно один ряд. Я в одном конце ряда, где формочки и всякое такое для теста, а Женя — в другом, где ножи, сковородки, казаны.
А.Б.: Хочу ещё вернуться к вопросу послевкусия и впечатлений от вашего знакомства с Чернецким. Я хочу с вами посоветоваться вот в каком смысле? 2 августа сдаю фильм продолжительностью 5 минут из массива данных в 2+ часа. Если бы у вас была возможность назвать документальный портрет о Саше Чернецком в 2-3 слова, как бы он назывался?
В.П.: Вопрос очень интересный. Немножко даже заводит в тупик. У меня как бы в голове сейчас только одно крутится. «Наконец-то встретились». Я бы сказала, что мы про друга не знали. Знала его как музыканта, но не как личность, как человека. Он, по-моему, вообще не знал, что у Плоткина есть дочь. Вот, по сути, такая вот связующая нить Геннадия Львовича. Возможно, предопределено, что рано или поздно наши дорожки сойдутся и мы встретимся. Так сохраняется память о моём отце. А я очень за эти моменты цепляюсь. Не могу сказать, что специально их как-то ищу. Но, если нахожу эти воспоминания людские, эти статьи, что называется, руками и ногами вцепляюсь. В принципе, история этой операции и этого содружества пациента с врачом достойна того, чтобы больше людей узнали, что был врач, который сделал это. Как минимум, люди, которые слушают музыку Чернецкого, соприкоснутся с историей о человеке с хирургическим колпачком и этой бородой.
Может, грубовато прозвучит. Не могу сказать, что меня сильно волнует, что на эту тему скажут и почувствуют другие. Нет такого. Для меня важно, что я увидела документальное подтверждение, что про профессора Плоткина помнят не только как автора научной статьи, которую можно процитировать. Его помнят, как человека и не только его семья.
А.Б.: Расскажите, где похоронен этот человек и о чём думаете, приходя к отцу сейчас?
В.П.: Он кремирован по его негласному завещанию. Урна похоронена на небольшом местечковом кладбище. Всеволожский район, массив Углово. Собственно, посёлок Углово так и называется. Кладбище совсем рядом с дачей, где папа проводил много времени.
О чём думаю, когда прихожу? Естественно, тоска. Без неё никуда. Я скучаю. Я очень сильно скучаю. Много рассказываю ему. Как с живым разговариваю. Знаю, он действительно хотел, чтобы кто-то из детей стал травматологом. При этом, у меня не было такого, что «буду травматологом, чтобы угодить папе». Так сошлись звёзды. Действительно полюбила специальность. Помню, как он любил слушать мои истории, мои личные открытия как молодого врача-ординатора. Мой первый год ординатуры полностью застал. И, по сути, рассказывала ему, после дня или суток в ординатуре, что нового сделала, что узнала, и сейчас то же самое.
А.Б.: В кабинете Геннадия Львовича была виниловая пластинка «Разные Люди 1992». На тот момент единственная пластинка группы. Насколько помню, после его ухода из отделения, пластинку подарил Александру Кельнеру. Соприкасался ли Геннадий Львович с музыкой? Бывали ли у вас диалоги о музыке и что сам слушал?
В.П.: Диалогов о музыке не припомню. Знаю, он рассказывал вскользь, что в юности играл на гитаре. Ну, это серия костровые посиделки. Музыку любил, но в плане направленности музыки это были барды: Высоцкий, Галич, Городницкий, Кукин. Особая любовь у него к Юрию Визбору. Это были разрозненные кассеты, и я сама с детства слушала Юрия Визбора. И до сих пор мне очень нравится его слушать. Помню, как сильно радовался, когда ему какой-то диск подарила с полным собранием пластинок Юрия Визбора. Когда что-то пыталась из своего включать, особенно в период увлечения рок-музыкой, это был вежливый интерес.
А.Б.: Назовите песни, которые точно слушал папа и которые помогут лучше его узнать?
В.П.: Всех точных названий песен не помню. Знаю очень часто напевал («Милая моя») «Солнышко лесное» часто, ещё «Поминки» того же Визбора. «Однажды в весной вдохновенной, в одной из московских квартир, собрались совсем не худые спортсмены, и речь у них шла про Памир» — даже помню это четверостишие из Визбора. Песня про альпинистов. Ещё одну строчку помню из другой песни: «Груз под силу лишь циклопам, мама, я хочу домой». Эту песню он часто после работы напевал. По Высоцкому, честно, не скажу. Он мне никогда не нравился, поэтому не запоминала. Если ещё из Визбора, песня, по-моему, называется «Серёга Санин». Это уже про военных лётчиков.
А.Б.: Если бы у вас была сейчас возможность поставить песню отцу, чтобы вам было важно, чтобы он услышал?
В.П.: Вот даже не знаю. На ум приходит только группа «Сколот». «Ночью после боя».
Е.Г.: Я про другую подумал. «Сколот». Я название не помню.
В.П.: Поняла какую. Та вот именно, знаешь, задумчиво-прощальная. Пожалуй, её. Потому что всё равно на кладбище весело не бывает.
А.Б.: И последнее. Вопрос каждому из вас. Чем вы обязаны музыке?
В.П.: До знакомства с мужем — это сохранение воли к жизни. Как бы сейчас не прозвучало, может быть, высокопарно, но это так. Потому что многие, к сожалению, проходят через этот период, когда не хочешь ничего, в том числе и жить. Но в глубине души понимаешь, что всё-таки где-то там хочешь. И когда не на кого опереться, для меня опорой стала музыка. Сейчас, когда у меня уже есть на кого опереться, тоже, пожалуй, могу назвать музыку мотиватором. Может, каким-то действием, путешествием также. Или, если брать жизнь, к более яркой жизни — не превращать свою жизнь в рутину «дом-работа-дом».
А.Б.: А вы чем обязаны?
Е.Г.: Раньше музыка была способом закрыться, даже заглушить мир, можно так сказать. Не очень любил, да и сейчас довольно редко люблю появляться на улице без наушников один. То есть, это всегда. А сейчас, создание настроения, наверное, можно так сказать. Потому что периодически это тоже надо и разная музыка создаёт своё настроение. Плохое настроение очень редко сейчас у меня бывает, но всё равно под определённые занятия определённая музыка помогает настроиться.
А.Б.: О чём не спросил вас сегодня, что по вашему мнению может быть важно для нашей встречи? О чём мы не поговорили?
В.П.: Знаете, я бы хотела отдельно отметить. Все говорят про профессора Плоткина, про доктора Плоткина. Но все немножечко забывают фразу «За каждым великим мужчиной стоит женщина». И в этом плане очень хочу отметить свою мать, которая ради детей, ради семьи оставила свою профессию.
Которая детей очень непоседливых и периодически пытающихся покинуть этот дрянной мир (что я, что брат), не давала это делать. Которая обеспечивала тяжело работающему отцу домашний уют, домашнее тепло. Потому что оба раза отец защищал диссертацию в 1989-м, не помню, в 1994-м что ли. Честно, уже по годам не помню. Он уже был женат на моей маме давно и надёжно, что у него всегда был тыл. То есть он мог погрузиться в работу с головой, зная, что тыл прикрыт. И в этом плане для меня моя мать просто героическая женщина, которая тащила хозяйство. А у нас были свои козы, куры и так далее. Иногда, не видя мужа сутками, она сохраняла этот уют в доме, тепло. Даже не уют, больше тепло. Да, как-то не поговорили.
А.Б.: А как маму-то зовут?
В.П.: Наталья Владимировна. Спасибо, конечно. Маме в том году исполнилось 70 лет, 30 декабря.
А.Б.: Козерог, да?
В.П.: Да. Поэтому и живём раздельно. Несмотря на то, что очень сильно люблю свою маму, но две хозяйки на одной кухне — перебор. А два козерога — это вообще кошмар.
А.Б.: Интересно. Что ж, хочу вам сказать спасибо. А вы по вашему мнению обо всем поговорили?
Е.Г.: Я даже не готовился. В том плане об этом не думал. Потому что мне рассказать нечего о Геннадии Львовиче. Тут всё-таки жена больше.
АБ: Мне кажется, наша встреча лично для меня полезна тем, что создание минимум психометрически, насколько это можно смоделировать, для меня портрет человека, который способен на смелые поступки в своей жизни, в своей работе. Для меня субъективно резко навелось. Потому что, на самом деле, сталкиваюсь с тем, что ввиду возраста, сожалею, что мне не удалось поговорить со многими людьми (в том числе, с Геннадием Львовичем), потому что их уже нет физически здесь. И очень благодарен вам, что нашли время и смелость поговорить откровенно. Не знаю, о чём будете думать после нашей встречи, когда пойдёте из Новой Голландии, но я точно буду думать, что мы хорошо встретились и не зря. И сейчас сидим и там встретились, во дворе у Чернецких под видеозапись. Спасибо, что пришли, нашли время невзирая на расстояние.